flamenco.ru
flamenco.ru
flamenco.ru

Federico García Lorca - поэзия фламенко

LA GUITARRA

Empieza el llanto
de la guitarra.
Se rompen las copas
de la madrugada.
Empieza el llanto
de la guitarra.
Es inútil callarla.
Es imposible
callarla.

Llora monótona
como llora el agua,
como llora el viento
sobre la nevada.
Es imposible
callarla.
Llora por cosas
lejanas.
Arena del Sur caliente
que pide camelias blancas.

Llora flecha sin blanco,
la tarde sin mañana,
y el primer pájaro muerto
sobre la rama.
Oh, guitarra!
Corazón malherido
por cinco espadas.

ГИТАРА

Начинается плач гитары.
Разбивается чаша утра.
Начинается плач гитары.
О, не жди от нее молчанья,

Не проси у нее молчанья!
Неустанно гитара плачет,
как вода по каналам – плачет,
как ветра над снегами – плачет,
не моли ее о молчанье!
Так плачет закат о рассвете,
так плачет стрела без цели,

так песок раскаленный плачет
о прохладной красе камелий.
Так прощается с жизнью птица
по угрозой змеиного жала.

О гитара, бедная жертва
пяти проворных кинжалов!

- – - – -

MEMENTO

Cuando yo me muera,
enterradme con mi guitarra
bajo la arena.

Cuando yo me muera,
entre los naranjos
y la hierbabuena.

Cuando yo me muera,
enterradme si queréis
en una veleta.

Cuando yo me muera!

MEMENTO

Когда умру,
Схороните меня с гитарой
В речном песке.

Когда умру…
В апельсиновой роще старой,
В любом цветке.

Когда умру,
Стану флюгером я на крыше,
На ветру.

Тише…
Когда умру!

- – - – -

LAS SEIS CUERDAS

La guitarra,
hace llorar a los sueños.
El sollozo del as almas
perdidas,
se escapa por su boca
redonda.
Y como la tarantula
teje una gran estrella
para cazar suspiros,
que flotan en su negro
aljibe de madera.

ШЕСТЬ СТРУН

Гитара,
и во сне твои слезы слышу.
Рыданье души усталой,
души погибшей
из круглого рта твоего вылетает,
гитара.
Тарантул плетет проворно
звезду судьбы обреченной,
подстерегая вздохи и стоны,
плывущие тайно в твоем водоеме
черном.

- – - – -

EN EL HUERTO DE LA PETENERA

En la noche del huerto
seis gitanas
vestidas de blanco
bailan.

En la noche del huerto,
coronadas
con rosas de papel
y biznagas.

En la noche del huerto
sus dientes de nácar,
escriben la sombra
quemada.

Y en la noche del huerto
sus sombras se alargan,
y llegan hasta el cielo
moradas.

ТАНЕЦ (В САДУ ПЕТЕНЕРЫ)

В саду петенеры
В ночи сада,
выбеленной мелом,
пляшут шесть цыганок
в белом.

В ночи сада…
Розаны и маки
в их венках из крашеной
бумаги.

В ночи сада…
Словно пламя свечек,
сумрак обжигают
зубы-жемчуг.

В ночи сада,
из одной другая,
тени всходят, неба
достигая.

- – - – -

RETRATO DE SILVERIO FRANCONETTI

Entre italiano
y flamenco,
¿cómo cantaría
aquel Silverio?

La densa miel de Italia
con el limón nuestro,
iba en el hondo llanto
del siguiriyero.

Su grito fue terrible.
Los viejos
dicen que se erizaban
los cabellos,
y se abría el azogue
de los espejos.

Pasaba por los tonos
sin romperlos.
Y fue un creador
y un jardinero.
Un creador de glorietas
para el silencio.

Ahora su melodía
duerme con los ecos.
Definitiva y pura
¡Con los últimos ecos!

ПОРТРЕТ СИЛВЕРИО ФРАНКОНЕТТИ

Медь цыганской струны
и тепло итальянского дерева – вот чем было
пение Сильверио.
Мед Италии к нашим лимонам

шел в придачу
и особенный привкус дарил
его плачу.
Страшный крик исторгали пучины

этого голоса.
Старики говорят, шевелились волосы
и таяла ртуть зеркал.
Скользя по тонам, никогда

их не ломал.
Еще разбивать цветники
мастер был редкий
и возводить из тишины беседки.

А ныне его напев
в последних отзвуках тает,
чистый и завершенный
в последних отзвуках тает.

- – - – -

LA MONJA GITANA

Silencio de cal y mirto.
Malvas en las hierbas finas.
La monja borda alhelíes
sobre una tela pajiza.

Vuelan en la araña gris,
siete pájaros del prisma.
La iglesia gruñe a lo lejos
como un oso panza arriba.

Qué bien borda! Con qué gracia!
Sobre la tela pajiza,
ella quisiera bordar
flores de su fantasía.

Qué girasol! Qué magnolia
de lentejuelas y cintas!
Qué azafranes y qué lunas,
en el mantel de la misa!

Cinco toronjas se endulzan
en la cercana cocina.
Las cinco llagas de Cristo
cortadas en Almería.

Por los ojos de la monja
galopan dos caballistas.
Un rumor último y sordo
le despega la camisa,

y al mirar nubes y montes
en las yertas lejanías,
se quiebra su corazón
de azúcar y yerbaluisa.

Oh!, qué llanura empinada
con veinte soles arriba.
Qué ríos puestos de pie
vislumbra su fantasía!

Pero sigue con sus flores,
mientras que de pie, en la brisa,
la luz juega el ajedrez
alto de la celosía.

ЦЫГАНКА-МОНАХИНЯ

Безмолвье мирта и мела,
И мальвы в травах ковровых.
Она левкой вышивает
на желтой ткани покрова.

Кружится свет семиперый
под серою сетью лампы.
Собор, как медведь цыганский,
ворчит, поднимая лапы.

А шьет она так красиво!
Склонясь над иглой в экстазе,
всю ткань она бы покрыла
цветами своих фантазий!

Какие банты магнолий
в росинках блесток стеклянных!
Как лег на складки покрова
узор луны и шафрана!

Пять апельсинов с кухни
дохнули прохладой винной.
Пять сладостных ран Христовых
из альмерийской долины.

В ее зрачках, раздвоившись,
куда-то всадник проехал.
Тугую грудь колыхнуло
последним отзвуком эха.

И от далеких нагорий
с дымной мглой по ущельям
сжалось цыганское сердце,
полное медом и хмелем.

О, как равнина крутая
сотнею солнц заплескала!
О, как, сознанье туманя,
вздыбились реки и скалы!..

Но снова цветы на ткани
и свет предвечерья кроткий
в шахматы с ветром играет
возле оконной решетки.

- – - – -